Тень дедушки Фрейда

Звезда восходила над горизонтом, подмигивая неведомому (да и не очень-то важному в настоящем повествовании) наблюдателю, едва уловимо меняя свой цвет от изумрудно-зелёного до багрово-красного. Звезда словно смеялась, и если бы у звезд могло бы быть настроение (а кто сказал, что его нет и быть не может?), настроение данной конкретной звезды явно зашкаливало бы за отметку «отличное».

Луна давно ушла, и весь Лес, казалось, погрузился в состояние полной и окончательной нирваны. Не было даже ветра, который мог бы нарушить торжественность этого всецело охваченного тишиной момента своими неуместными игривыми шуточками с ветвями деревьев, покрытыми редкими остатками ноябрьской, ещё не успевшей отлететь прочь, сухой листвы.

Стояла поздняя осень — то самое время года, когда снег ещё не выпал и холода не успели сжать окружающую действительность в свои недружелюбные объятия; но солнце, меж тем, уже не согревает землю, а только её освещает — и жизнь в Лесу как бы замирает, приостанавливает свой неудержимый бег, затаившись в тревожном ожидании скорой и неизбежной зимы.

Спал Хорёк, созерцая свои ослепительно-зелёные (на этот раз) сновидения — в них он видел себя огромным изумрудом, нашедшим приют на самой высокой башне какого-то далёкого и бесконечно прекрасного города.

Спал Бобёр, не видя вовсе никаких снов.

Спал и Волк, которому снилось, что он никакой не Волк, а самый настоящий дракон, парящий высоко-высоко в небесах. Ничто не нарушало его полёта, кроме одного странного, но весьма ощутимого факта. Его прекрасное драконье тело с головы до хвоста было покрыто густой серо-чёрной шерстью — что драконам, в общем-то, совершенно несвойственно — к тому же в нескольких местах свалявшейся до состояния стопроцентной одеревенелости. Этот прискорбный с точки зрения постороннего наблюдателя факт (хотя никаких посторонних наблюдателей во сне, вроде бы, не наблюдалось) немного смущал Волка-дракона, мешая ему полностью наслаждаться ощущением полёта.

Спал великий волшебник Малах Ге-Мавет, ежевечерне уничтожающий запасы своей вишнёвки со свойственной только волшебникам методичностью, пунктуальностью и невероятной безалаберностью одновременно (однако, по самым скромным подсчётам, этих запасов должно было хватить ещё на многие годы). Что ему снилось — доподлинно неизвестно, однако у нас есть предположение, что это были стайки маленьких-маленьких голых девушек, летающих между облаками. Чёрт его разберёт — у этих волшебников всегда какие-нибудь гадости на уме.

Лось, живая инкарнация Исаака Ньютона, тоже спал, и снились ему (а вы как думали), катающиеся шары и летающие яблоки. Ну ещё и абсолютное время с пространством — в довесок и чтоб не так скучно было.

Спал Барсук, сжимаясь в судорогах ночного кошмара — ему снилось, что данная ему кем-то при рождении способность смеяться по любому поводу и без оного вовсе, внезапно покинула его и скрылась в неизвестном направлении.

Даже стадо немного сумасшедших японских кенгуру спало где-то у подножия своей далёкой Фудзиямы, но что за сны они созерцали — это уже лежит за пределами всякого знания и понимания. Искренне надеемся, что это были не стайки летающих Малахов Ге-Маветов, исполняющих на лету тарантеллу.

Медведь, кстати, спал уже давно и со вкусом — ворочался во сне, всё норовя принять какую-нибудь позу позаковыристее.

Лису снились во сне поля счастливой Голландии, а Вороне, на самом деле, снился Бог, но поскольку никто достоверно не знает, как он выглядит, мы лучше скажем, что Вороне приснился мешок с картошкой.

Мышь во сне не тревожили экзистенциальные страхи — она попала в царство Абсолютной Свободы, вот только почему-то никак не могла оттуда выбраться.

И только маленькая рассерженная кукушка всё металась и металась между деревьями, никак не решаясь заорать в полный голос. Ей было очень грустно, и она никак не могла найти свой дом.

А по Лесу, ехидно и чуть слышно хихикая, кралась чья-то тень, довольно потирая свои несуществующие (ибо любая тень ещё более иллюзорна, чем её хозяин) руки...

К вопросу о возникновении частной собственности

Однажды Ворона, в очередной раз накурившись, радостно размахивая крыльями и кувыркаясь в воздухе, летела над Лесом, и вдруг увидела в траве что-то блестящее.

«Моё! Моё!» — радостно закаркала укуренная Ворона, орлом спикировав к объекту своего вожделения (впрочем, любой орёл был бы смертельно оскорблён подобным сравнением).

Раздался громкий всплеск и раздражённый крик Вороны, пробившей тоненькую наледь и с головой провалившейся в довольно глубокую лужу.

Медитация как способ борьбы с бессонницей

Однажды Волк проснулся посреди ночи от какого-то невероятно острого и пронзительного ощущения. Некоторое время он приходил в себя — медленно, словно пловец, сражающийся с течением, пока не обнаружил, что вышеупомянутое пронзительное ощущение представляет собой огромного комара, вонзившего свой хоботок прямо в нежный и чувствительный волчий нос.

— Изыди, гад! — выругался Волк, и совсем уж было собрался прихлопнуть несчастное насекомое на месте преступления, но вовремя вспомнил про идеалы буддизма.

— Ээээ... удачного тебе перерождения! — протянул Волк, и только после этого щёлкнул себя по носу.

— Вот ведь напасть какая, — раздражённо подумал он, укладываясь обратно спать.

Однако, всё оказалось намного хуже, чем оно думалось Волку. Сон пропал бесследно и возвращаться в ближайшее время, похоже, не собирался. Поворочавшись с боку на бок, Волк понял, что простыми способами убедить свой организм уснуть не удастся. Тогда Волк решил считать пляшущих Будд, но этот проект с самого начала был обречён на неудачу. Во-первых, Будды упорно не желали плясать. Они кололи дрова, корчили мерзкие рожи, плевались в потолок, занимались чем угодно — но плясать даже не думали. Во-вторых, Волк умел считать только до десяти, а всё остальное в его сознании обозначалось словом «много». Тогда он решил схитрить, и начал считать Будд десятками, но и эта попытка с треском провалилась, поскольку Будды, мигом вычислив эти нехитрые манипуляции, принялись быстро перебегать с места на место, запутывая Волка окончательно.

Волк плюнул, открыл глаза и поднялся. Ему было ясно, что уснуть не удастся (спать, однако, по закону подлости и вопреки всякому здравому смыслу, хотелось зверски), поэтому он решил немного прогуляться, в надежде, что свежий воздух настроит его на нужный лад, и ситуация как-нибудь изменится — либо Будды начнут плясать, либо с арифметикой дела наладятся (а вдруг?), либо просто блудный сон решит вернуться к своему хозяину.

Выйдя к реке, Волк уселся на пригорке и стал следить за её волнующимися, неторопливо катящимися куда-то в неизвестную даль водами.

— Пшшшш, — тихо пел камыш за его спиной.

Волк вдохнул полную грудь холодного ночного воздуха, и воздух этот показался ему почти сладким. Молча светили звезды над головой, щурясь холодными остриями своих лучиков.

— Хорошо-то как, — вздохнул Волк.

Мыслей почти не было, только одинокий Будда мирно отплясывал какой-то народный индийский танец в отдалённом уголке сознания, улыбаясь Волку одному только ему только свойственной улыбкой. Волк откинулся на спину, и устремил свой взгляд в небо.

— Наверное, это и есть медитация, — мелькнула в голове Волка лихорадочная (и последняя) мысль. А затем он, глядя в ночное небо, погрузился в приятный океан безмыслия.

Где-то там, далеко-далеко, за всеми этими звёздами, за пределами всех местных измерений, есть совсем другой мир, где всё иначе. Где уже забыли, что такое гармония, и где никто уже давно ничему не радуется... потому что каждый непрерывно чего-то хочет, и потому у него нет ни времени, ни сил оглянуться по сторонам...

Проснулся Волк только утром — от солнечных лучей, игриво проникших в его полуоткрытые глаза.

Плоды медитации

Бобёр сидел на берегу реки и улыбался восходящему солнцу. Умывшись ледяной водой, он отряхнулся, с удовольствием фыркнул, немного попрыгал на одной лапе, чтобы привести растревоженные холодом чувства воедино и оглянулся вокруг с целью поздороваться с окружающим миром.

На сто восемьдесят шестом градусе приветствия Бобру встретилась унылая морда Медведя, сидевшего под деревом. Морда эта была настолько кислой, что Бобёр невольно скривился от возникшего диссонанса её выражения с лучащейся радостью окружающей действительностью. Медведь выглядел так, словно только что разжевал пару килограммов незрелых лимонов, и впереди его ждёт, по меньшей мере, ещё один центнер.

— Что это с тобой, Медведь? — поинтересовался Бобёр у этого печального памятника неуёмному пожиранию цитрусовых.

Медведь чуть отвернулся в сторону, что-то недовольно пробурчал себе под нос, но всё-таки соизволил ответить:

— Я вчера пытался принять позу танцующего пятилистника... — тут он надолго замолчал.

— И что? Опять лапу вывихнул? — спросил Бобёр без особого интереса, скорее из вежливости, потому что все проблемы Медведя были достаточно однообразны и порядком успели надоесть обитателям Леса. Как правило, они сводились к двум вопросам: «В чём сущность дзен-буддизма?» и  «Почему я никак согнуться в позе такой-то?». Даже Лось со своими монологами, посвящёнными пространству-времени, катающимся шарам и летающим яблокам, никогда не был столь занудным.

— Да нет, — обречённо вздохнул Медведь и в отчаянии махнул лапой, мол, что с тебя возьмёшь, ни фига ты не врубаешься.

— А... понятно. Снова колючка в задницу воткнулась? — сочувственно спросил Бобёр (безо всякой тени сарказма, надо отметить).

— Да иди ты... — обиделся Медведь.

— Не, ну а что случилось-то?

— Для неё у меня не хватает конечностей, — грустно и как-то мечтательно произнёс Медведь.

Бобёр даже прыснул от неожиданности. «Представляю, что сталось бы с Барсуком, находись он где-нибудь поблизости!» — весело подумал он.

Грохот ломающихся веток и истерический, невообразимый хохот, разорвавший тишину утреннего Леса пополам, сообщили Бобру о том, что Барсук находился как раз поблизости, а не где-нибудь ещё.

— Ну вот, и ты туда же... — укоризненно сказал Медведь хихикающему Бобру, — а у меня проблема! Невообразимая проблема!

— ... можно даже сказать, метафизическая, — усмехнулся Волк, выйдя из-за дерева, — мне б твои проблемы, Миша! Помогите лучше кто-нибудь этому идиоту! — Волк кивнул головой куда-то в сторону, откуда доносились хрюкающие звуки барсучьего смеха, — он, кажется, головой ударился, когда с дерева падал.

— Ну, мозгов там отродясь не было, так что вряд ли ему что-нибудь угрожает, — философски заметил Бобёр.

— Но ведь он может остаться дебилом на всю оставшуюся жизнь! — встревоженно воскликнул Медведь и бросился в чащу.

— Зря волнуешься — большим дебилом, чем он есть, быть просто невозможно! — крикнул Волк ему вслед.

— Зря ты не веришь в Барсука, — заметил Бобёр, — нет предела совершенству!

В это время затихший было смех вдруг взорвался новыми аккордами, а вслед за этим послышалось обиженное, глухое ворчание Медведя.

— Нет, этого кретина ничто со свету не сживёт! — констатировал Медведь, — пошли, Бобёр, посмотрим, там Малах Ге-Мавет какие-то фокусы на опушке показывает. Очень занимательно, только по-моему он несколько рановато сегодня нажрался.

— Может, он просто спать не ложился? — спросил Бобёр, поднимаясь с земли.

— А, наги этих волшебников разберут! — ответил ему Волк.

Логика абсурда

Однажды Барсук расплакался во сне, потому что ему приснилось его далёкое и грустное детство...   » 

Комментарии

	[1]	Следующая
1  2  Все страницы