(c картинками Орлоки)

Как Волк с Бобром кулебяку готовили

Однажды утром Волк пришёл в гости к Бобру и застал его за одним очень интересным занятием. Нет, пожалуй, таких слов в языке, которыми можно было бы адекватно и в полной мере описать то, чем занимался Бобёр.

— Что это ты делаешь? — спросил изумлённый Волк.

— Готовлю кулебяку, — невозмутимо ответил Бобёр, и снова с головой погрузился в своё в высшей степени увлекательное занятие.

Какое-то время Волк молча бродил вокруг, не решаясь отвлекать друга, но чрезвычайно заинтересованный происходящим. Но сколько ни вглядывался в процесс, так и не смог постичь ни сущности манипуляций Бобра, ни того, что же, собственно, должно стать конечным результатом этих манипуляций.

— Послушай, Бобёр... — нерешительно начал он, наконец, — скажи мне, а что такое «кулебяка»?

— Разве это так важно? Важен сам процесс, а конечный продукт неизбежно будет прекрасным, если в процессе ты задействуешь всё своё творческое воображение.

Волк почесал за ухом — он делал так всегда, когда чего-то не понимал. (Именно поэтому там, за ухом, давно уже образовалась небольшая проплешина).

— Но хотя бы объясни мне для чего она нужна, эта твоя кулебяка?

Бобёр презрительно поглядел на Волка.

— Ну, вообще-то, это — еда.

— Еда?! — Волк выглядел ошарашенным.

С изумлением поглядев на то, очертания чего уже смутно начали вырисовываться, он потряс головой.

— Послушай, Бобёр... я, конечно, очень тебя уважаю... но неужели ты действительно уверен, что это можно есть?

— Абсолютно.

Даже уверенность в голосе Бобра не смогла поколебать сомнений Волка.

— Эээ... Бобёр, я тебя невероятно уважаю, конечно же, но скажи мне, ради всего святого, кто же станет это есть?

Бобёр хитро прищурился, смерив Волка насмешливым взглядом.

— Я полагаю, что ты.

— Я?!?!?! — возмутился Волк. И, напрочь забыв о всяческом своём невероятном уважении к Бобру, двинул ему прямо в глаз.

Как всегда завязалась драка. Через некоторое время Волк с Бобром, побитые и уставшие, осознав, что дальнейшая потасовка не приведёт ни к какому конструктивному решению, остановились.

— Хорошо, Волк... — задумчиво протянул Бобёр, осторожно трогая разбитую и опухшую губу, — я, пожалуй, соглашусь с тем, что тебе вовсе не обязательно есть кулебяку. Но тогда ты просто обязан помочь мне в её приготовлении.

— Легко, — обрадовался Волк, потирая ушибленную лапу — с этого и надо было начинать разговор!

И тут Бобра осенило.

— А мою кулебяку мы скормим Барсуку! — воскликнул он радостно, подняв вверх палец — будет знать, сука, как в следующий раз ржать!

— Нашу кулебяку, — мягко поправил друга Волк.

— Ну да, конечно же, нашу — согласился Бобёр.

И оба друга увлечённо принялись за дело, радостно напевая под нос и сопровождая процесс ехидными и весёлыми комментариями.

Наконец, Волк откинулся на спину и устало, но удовлетворённо вздохнул.

— Кулебяка готова!

— Нда, — протянул Бобёр, критически оглядывая результат совместной деятельности, — в высшей степени дзен-буддийская вышла кулебяка...

И они отправились в сторону барсучьей норы, прихватив с собой дзен-буддийскую кулебяку.

Как великий волшебник Малах Ге-Мавет на ёлку лазил

Однажды великому волшебнику Малаху Ге-Мавету стало скучно, а потому очень захотелось выпить. Но выпить было, как всегда, не с кем, и тогда великий волшебник решил раздвоиться. Успешно раздвоившись, сбегав за вином и весело его распив, вышел у них с новоиспеченным двойником спор о том, кто же из них настоящий Малах Ге-Мавет. Очень обидно было волшебнику, потому что он точно знал, что настоящий именно он. Но двойник упорствовал, упрямствовал и вообще вёл себя по-хамски, нацепил на себя тапочки Малаха Ге-Мавета и даже сыграл на его любимом гобое какую-то невыносимо пронзительную и гнусную (впрочем, показавшуюся волшебнику смутно знакомой) мелодию, немилосердно при этом фальшивя. Это обстоятельство ещё больше укрепило Малаха Ге-Мавета в своей подлинности, поскольку он сроду не играл таких гнусных мелодий. И всегда попадал в ноты. Ну разве что за исключением тех случаев, когда бывал пьяный.

Поскольку спор затягивался и разрешаться не хотел, решили они пойти в лес и спросить там: быть может, мудрые лесные звери смогут решить эту маленькую проблему?

Шли они по дороге и встретили Ворону.

— Привет, Ворона! — сказали они.

— Привет, Бобры... — задумчиво протянула Укуренная Ворона.

Волшебники (с этой минуты будем называть их так, потому как к тому времени всё уже окончательно перепуталось — даже в голове у Малаха Ге-Мавета, — и понять, кто же всё-таки настоящий, не было никакой возможности) недоумённо переглянулись.

— Какие же мы бобры? — подумал каждый из них, но вслух ничего не сказал.

Следует объяснить, что к тому времени брат-близнец Бобра, ещё в детстве подавшийся на заработки в город, попал на телевидение и успел сняться в какой-то омерзительнейшей рекламе чего-то непонятного, чем своего братца ужасно скомпрометировал.

Ничего не добившись от Вороны, пошли волшебники дальше. Встретили Барсука, но ничего кроме дикого смеха, разумеется, не добились. Встретили Хорька, но не смогли его разбудить. Встретили Лося, но живой инкарнации Исаака Ньютона было на волшебников по фигу, потому что Исаак Ньютон не верил в существование волшебников. К тому же, Лось тут же понес какую-то жутчайшую околесицу по поводу катающихся шаров и летающих яблок, так что волшебники попросту с позором от него сбежали.

И пошли они по дороге, раздосадованные, дальше, отчаявшись уже определить, кто из них настоящий, а кто так, фикция, бред больного ума и дитя порочной магии.

Но вот, померещился Малаху Ге-Мавету за очередным поворотом дороги силуэт суслика. Очень испугался великий волшебник, и со страху рванул по ближайшей ёлке прямо в небо. Надо сказать, никакая это была не ёлка, — был это самый настоящий ясень Игдразиль, просто был он временно не в форме, и потому с первого взгляда напоминал трёхсотлетнюю ель.

Двойник волшебника же усмехнулся, посмотрел на улепётывающего оригинала своего, превратился в суслика и тут же растворился в воздухе. Вот так.

Малах Ге-Мавет очень долго ещё по той ёлке лазил. А когда, наконец протрезвел, то успел уже забыть, от чего он так удирал, да, к тому же, сообразил, что никакая это не ёлка, а самый настоящий ясень Игдразиль, только почему-то не в форме. Тогда великий волшебник Малах Ге-Мавет с воплями и матами очень быстро спустился на землю, и с тех пор больше не пил. Целых две недели.

Внутренний мир Барсука

У Барсука был невероятно богатый и разнообразный внутренний мир, но никто из зверей об этом не догадывался — все считали его идиотом, потому что Барсук всё время смеялся. А ведь на самом деле он был очень грустным и неглупым зверьком, просто детство у него было тяжёлое и внутренний мир очень богат и разнообразен.

Однажды Барсук решил объявить себе мораторий на смех и отправился гулять по лесу. Но в это время Бобру как раз вздумалось создать очередной сиквел своего бессмертного произведения искусства (в этот раз оно носило гордое название «Брачующиеся ёжики возвращаются опять»). Мораторий полетел к чертям собачьим, а раздосадованный Бобёр вынужден был в очередной раз разрушить свою статую, так как за истерическим смехом Барсука почему-то всегда следовали суслики.

Вообще, произведения Бобра всегда оказывали на внутренний мир Барсука какое-то удручающее и пагубное воздействие. Одна кулебяка чего стоила...

Впрочем, с кулебякой тоже вышла весьма интересная история. Бобёр с Волком всё-таки донесли её до барсучьей норы, но Барсук, ещё издали учуяв пугающий запах, благополучно смылся на ёлку (которая была ясенем Игдразилем, только как всегда, немного не в форме) и оттуда с ужасом наблюдал за действиями друзей. Те, не застав хозяина дома, бросили кулебяку у порога, а Барсук так и не решился спуститься с дерева и приблизиться к пугающему шедевру кулинарного искусства. На ёлке и уснул, а когда наутро проснулся, то кулебяки уже не было.

Барсук всё недоумевал, кто же из зверей рискнул польститься на кулебяку, а Бобёр с Волком искренне считали, что её съел Барсук. Из-за чего стали считать его ещё большим идиотом.

Хорёк и Кали-юга

Значительную часть жизни Хорёк проводил во сне. Поэтому, когда в Лес пришла Кали-юга, и все звери вышли её встречать, Хорёк в этом мероприятии не участвовал. Он спал — ему снилось, что он стал небом над островом Пасхи.

Когда же Кали-юга подошла к концу и покинула Лес, а все звери вышли проводить её в последний путь, Хорёк мирно спал, и ему снилось, что он стал Королём Норвегии.

Лось в пещере горного короля

Однажды Лось (тот самый, живая инкарнация Исаака Ньютона) бесцельно блуждал по лесу, рассуждая вслух о сущности пространства-времени. Все звери в ужасе разбегались в разные стороны, едва заслышав из чащи гнусавый монотонный голос. И было Лосю грустно и одиноко, ведь ответом на все его философские изыскания неизбежно становился топот лап и хруст ломающихся веток.

И вот, ноги унесли его достаточно далеко, и когда Лось более-менее пришёл в себя (ровно настолько, насколько это состояние вообще было свойственно живой инкарнации Исаака Ньютона) он осознал, что забрёл в горы, что уже темнеет и надо ему где-то ночевать. Как нельзя кстати, в ближайшей скале чернело огромное отверстие — вход в пещеру. Недолго думая, но и не прекращая своих рассуждений вслух, Лось отправился туда.

Пещера была просто огромной. Гулкое эхо ударило в уши Лося, когда он вошёл внутрь. Это было тысячекратное громогласное отражение стука копыт и величавых рассуждений о природе пространства-времени.

Через некоторое время Лось с удивлением осознал, что к оглушающему эху прибавился ещё и какой-то подозрительный хруст. Сосредоточив внимание, он обнаружил, что источник хруста находится у него под ногами, а приглядевшись, понял, что хрустят золотые монеты и драгоценные камни.

— Кто осмелился нарушить мой покой? — прогремело в этот момент откуда-то с небес (если учесть, конечно, то, что небеса в пещере заменял далёкий, теряющийся во тьме каменный свод).

Лось, разумеется, немного испугался. Даже забыл ненадолго о пространстве-времени и летающих яблоках.

— Это я.

— Я бывают разные! — вновь прогремел ужасающий голос.

— Я — Лось, живая инкарнация Исаака Ньютона, — от испуга у Лося совершенно вылетел из головы тот факт, что он не верит в переселение душ, — а ты кто?

— Я — Горный Король, повелитель здешних мест!

— Горных королей не бывает, — не очень уверенно произнёс Лось.

— Меня! Не бывает! Да как ты смеешь?! — возмутился голос.

Лось оробел и возражать не стал.

— Отвечай, какого чёрта тебе здесь потребовалось, инкарнация? — голос становился всё более и более устрашающим.

— Я просто искал место, чтобы переночевать... — робко сказал Лось.

— Пе-ре-но-че-вать?!?!?! — голос, казалось, вот-вот захлебнётся от возмущения, — да знаешь ли ты, паршивая инкарнация, что ожидает того, кто осмелится осквернить моё пространство своим жалким присутствием?!?!

— Твоё пространство?!?!?!! — возмутился Лось. И тут на несчастного Горного Короля обрушился ужасающий монолог, суть которого сводилась к тому, что пространство (и время в частности) не могут принадлежать кому-то, а также сущность... природа... и так далее, и всё в таком духе, включая катающиеся шары и летающие яблоки.

Горный Король грозно сверкнул в темноте очами, но разбушевавшийся Лось почему-то совершенно проигнорировал этот, весьма значительный с точки зрения Горного Короля, факт. Тогда Горный Король попытался прервать его монолог, испробовав множество своих стандартных приемов — включая устрашающий свист, камнепад, горную лавину, извержение вулкана, гром и молнии, а также фокус с мистическим альпенштоком.

Но ничего не помогало — монолог не прерывался, лишь становился всё более сумбурным, путаным и непонятным. Горный Король в ужасе схватился за голову и заговорил было о перемирии на обоюдовыгодных условиях, но тем самым лишь усугубил свои мучения.

Ему ничего не оставалось делать, как спешно покинуть свою пещеру — проще говоря, Горный Король в панике бежал, потеряв по дороге корону, скипетр и мистический альпеншток.

С тех самых пор в окрестных горах и нет горного короля.

Практические инструкции по упражнению в коанах

Однажды Волк спросил Бобра: «Обладает ли Барсук природой Будды?»

Бобёр ответил: «Ха!»

Волк пришел в неописуемый восторг от этого самого «ха!». Пытаясь найти его значение, он отдал этому «ха» всего себя. Он занимался этим днём и ночью, независимо от того, сидел он в этот момент или лежал, шёл или стоял. Волк посвятил все двенадцать месяцев года решению этой проблемы. Даже тогда, когда он чесал за ухом, принимал пищу или ходил в туалет, то пытался сосредоточить все свои мысли (которых, к слову, было не так и много) на вот этом самом «ха». Самым решительным образом он держал его в уме, даже когда очень сильно хотелось подумать о чём-нибудь другом. Прошли дни, пробежали года, и вот однажды, когда ум Волка был должным образом настроен и сосредоточен, он испытал внезапное внутреннее пробуждение.

Оказалось, это пришел Бобёр, разбудил его и позвал ужинать. И прошло всего-то только полтора часа.

Расстроенный Волк уныло поплёлся за другом. Бобёр, идущий впереди, ехидно продекламировал:

Гайден страший говорил:
Лучезарный небесный свет,
Бесконечный и вечный:
Тот, кто входит в эти врата.
Тому нет надобности рассуждать и познавать...

— ...опу со своими Гайденами, — донеслось до него сзади.

Вести с полей (коротко обо всём)

Однажды Волк узнал, что дзен-буддизм называют также «мистическим самоопьянением». По этому поводу он сильно напился, а наутро сделал беспрецедентный в своей экзистенциальности вывод, что христианство есть «мистическое само-похмелье».

Однажды Ворона, в очередной раз укурившись, вообразила себя голландским сыром. Проходивший мимо Лис тут же её слопал, потому как был он очень большим любителем голландского сыра. Да и вообще всего голландского.

Однажды Волк пошёл купаться, но было темно, и он немного заблудился. Он долго блуждал в темноте, но, наконец, впереди, в лунном свете, засияло нечто, смутно напоминающее озеро. Обрадованный Волк с радостным криком «А, вот оно!» ринулся к воде и с размаху погрузился в нечто неизвестное. Неизвестное это было густым, обволакивающим, противным на ощупь и совершенно отвратительным на запах. И понял тут Волк, что с криком «А, вот оно!» нырнул он в выгребную яму, и открыл тем самым себя. И обнаружил он, что все учения древних авторитетов, изложенные в буддийской Трипитаке, даосских писаниях и в конфуцианской классике, являются не чем иным, как простыми комментариями к его собственному неожиданному возгласу «А, вот оно!»... «Суслики забери этого Судзуки!» — вполголоса выругался Волк, отплёвываясь.

Но Волк был не прав. Судзуки здесь абсолютно ни при чём. Во всём, как всегда, виноваты Суслики...

продолжение, возможно, следует...

В настоящем тексте использованы фрагменты книги Д. Судзуки ©  «Введение в дзен-буддизм»  ω 

Комментарии