(с картинками Орлоки)

— Кап-кап, — пропели по поверхности озера дождевые капли.

— Шшшшш, — зашипели на ветру ветви деревьев.

— Ддддддд, — прогудел в отдалении гром.

Мир, ты можешь быть прекрасным, если захочешь. В воздухе запахло весной и сыростью. Зашевелилась трава, точно живая. Посеревшее небо раскололось молнией, и началась гроза.

Бобёр сидел на берегу реки и медитировал на круги от ударов капель дождя, что во множестве заполнили реку. Их было так много, что удерживать их все в сознании было нелегко, однако, Бобру это удавалось. Сознание его было безмятежным, как вершины далёких гор, что ежевечерне вспыхивают алыми свечами в лучах закатного солнца. Даже бормотание Волка, укрывшегося от дождя под деревом, не нарушало его медитативного сосредоточения.

Волк читал книгу — та давалась ему тяжело, трудно; но Волк в своём упорстве не сдавался, преодолевая вслух страницу за страницей.

— Человек есть мера всех вещей: существующих в том, что они существуют; несуществующих — в том, что они не существуют, — старательно, по слогам выводил Волк.

Над последней фразой Волк крепко задумался. Почесал за ухом, покрутил головой. Не придя ни к какому выводу, он, без особой надежды, спросил Бобра:

— Бобёр, а что такое «человек»?

Не дождавшись ответа, Волк тяжело вздохнул, и принялся читать дальше.

Дождь всё усиливался, и капли начали падать на страницы, оставляя на них неровные жёлтые капли. Волк с неудовольствием захлопнул книгу, с лёгкой завистью глянул на Бобра, так и не сменившего своей позы, зевнул. Подумав немного, он спрятал книгу в одно из сухих чистых дупел, что служили Бобру книжным шкафом. Затем подошёл к другу, уселся рядом с ним и начал смотреть на волнующуюся поверхность реки, стараясь не обращать внимания на холодные капли дождя, что нещадно били его по лохматой спине.

Но медитировать не получалось, созерцание реки утомляло. Волк и сам не заметил, как уснул.

Когда он проснулся, была уже ночь. Дождь прекратился, небо очистилось. Всё вокруг было залито зеленоватым бледным светом луны. Воды реки лучились, переливаясь всеми оттенками серебра и золота.

— Красота-то какая, — проговорил восхищённый Волк.

Но тут подал голос Бобёр, все ещё сидевший рядом.

— В чём сущность дзен-буддизма, Волк?

Ошарашенный красотой, Волк даже и не стремился вникнуть в суть вопроса, а просто ответил первое, что пришло ему в голову:

— Когда на небе нет облаков, луна бороздит просторы озера, — за что тут же получил удар палкой по челюсти.

— Да ты что, Бобёр, совсем охренел, что ли? — возмущённо взвыл Волк, напрочь забыв об окружающей его красоте. И тут же полез в драку.

В процессе драки ему досталось ещё несколько увесистых ударов палкой, но, будучи сильнее, Волк быстро одолел своего противника. Побитый Бобёр уныло смотрел вдаль. Волк же опять обратил свой взор к залитой серебром поверхности реки.

— Шёл бы ты задницу со своим дзен-буддизмом, Бобёр. Посмотри лучше, какая вокруг красота — сказал Волк, машинально потирая ушибленное место.

— Дурак ты, Волк, — процедил сквозь зубы Бобёр, — к чему слова, когда на небе звёзды?

«Где-то я это уже читал», — подумал Волк, но вслух сказал лишь:

— Вот и помолчи.

Мир, ты можешь быть прекрасным, если захочешь. Красота — страшная сила.

На следующий день Волк вычитал в книге, что один мудрец по имени Гераклит, живший в какие-то незапамятные времена, утверждал буквально следующее: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды».

Он отложил книгу. Бобёр с утра куда-то ушёл, и спросить его мнения об этой фразе не было никакой возможности. Тогда Волк решил проверить утверждение Гераклита на практике. Войдя в реку, он немного попрыгал в воде, а затем пошёл к берегу.

Постояв там минуты две, он снова вошёл в реку. Против его ожидания, с небес не грянул гром, а вода в реке не превратилась в огонь.

«Дурак», — сформулировал Волк своё мнение о Гераклите. В это время проплывавшее по реке полено больно ударило его под зад. Волк взвыл от неожиданной боли, и окунулся в воду с головой.

Бобёр сидел на берегу реки и пытался строить пирамидки из речного песка. Неподалёку в реке резвился Волк. Он радостно хлопал по воде лапами, поднимая тучу брызг и довольно крупные волны. Когда какая-нибудь волна смывала очередное творение Бобра, Волк начинал радостно стучать лапами друг о друга, громко при этом смеясь.

Утомлённый бесцельными попытками, Бобёр оставил свои пирамидки и злобно посмотрел на Волка, продолжающего злорадно хлопать.

— Как громко звучит хлопок двух твоих лап, Волк! — сказал он, — а вот как звучит хлопок одной твоей лапы?

В ответ на это Волк зачерпнул лапой пригоршню воды и плеснул ею в морду Бобра.

— Дурак ты, — неодобрительно покачал мокрой головой Бобёр.

Однажды Волк прочитал в книжке о том, как правильно составлять хокку. Эта идея настолько потрясла его, что он тут же попытался сочинять их сам, записывая получившиеся строки прямо в пыли под сосной.

Первое стихотворение, записанное в пыли, имело следующий вид:

Мой лес густеет
Толстеют партизаны
Привет, сансара!

Жутко довольный собой, Волк пару раз прочитал хокку вслух и принялся за написание следующего.

Получилось:

Колодец полон
Листья шумят на ветру
Падает осень

Волк взвыл от счастья. Тут он вспомнил недавно прочитанную книжку о приключениях какого-то индейского воина, и тут же решил увековечить своё знание в стихах:

Дон Хенаро спит
На цыпочках крадётся
Подлый гуахо

В это время сзади подошёл Бобёр и продекламировал:

Зачем ты белку
Съел, поганый мясоед
Побойся кармы!

Не растерявшись, Волк ответил:

Я не был сыт, увы
Вот потому и слопал
И было вкусно!

Возмущённый Бобёр решил дать отпор наглецу:

О, злобный хищник!
Есть нам мясо запретил
Великий Будда

Волк подумал и сказал:

«Великий Будда —
дыра в отхожем месте» —
Говорил Риндзай

Бобёр, не стерпев богохульства, набросился на Волка с кулаками. Но тот, не моргнув и глазом, схватил друга за шкирку и забросил далеко в реку — чтобы не мешал писать стихи. Не обращая внимания на проклятия Бобра, доносившиеся из воды, он вновь склонился над пылью:

Я растворяюсь
Как небо над Мехико
Я безупречен

— Что такое «Мехико», Бобёр? — прокричал Волк в сторону реки.

— ...опу со своим Мехико! — донеслось до него.

Волк пожал плечами, и принялся за следующее стихотворение.

Однажды Волку в голову пришла мысль следующего содержания:

— Интересно, а откуда я знаю все эти термины, если даже понятия не имею, что они означают?

Волк привычно почесал за ухом и спросил у Бобра:

— Бобёр, что такое «термин»?

Однажды Волку приснилось, что он стал стадом кенгуру, поднимающихся на гору Фудзияма.

Проснувшись, он обратился к Бобру:

— Бобёр, что такое «кенгуру»?

Бобёр, немного поразмыслив, ответил:

— Это такое животное. Оно прыгает на задних лапах, а на животе у него сумка.

— А кенгуру водятся в Японии?

— Насколько мне известно, нет.

— Странно.

Волк надолго ушел в себя. Он начал размышлять о том, подобный сон мог значить. Ничего так и не придумав, он начал рассуждать об этимологии слова «кенгуру» (попутно справившись у Бобра о том, что такое «этимология»). Но и эти мысли его ни к чему не привели: за исключением, разве что, того, что «кенгуру» можно было бы считать инкарнацией какого-нибудь продвинутого бодхисатвы по имени Кен.

— Слушай, Бобёр, а на хрена кенгуру сумка?

Настал черёд Бобру глубоко задуматься.

— Я где-то читал, что они там детей своих носят. Но ведь это, наверное, кенгуру-мамы... А вот зачем тогда сумка кенгуру-папе?

— Может быть, у кенгуру-пап вовсе нету никаких сумок?

Бобёр вновь задумался.

— Не, вряд ли. С чего бы тогда всех кенгуру подряд называли «сумчатыми»?

— Вот, блин, дилемма-то... — проговорил Волк.

И они с Бобром погрузились в глубокие размышления о природе сумки кенгуру.

Как-то раз Бобёр, отправившись вниз по реке, наткнулся на сусликов, которые пересекали реку вплавь.

— Разве суслики плавают? — подумалось Бобру. Но, как истинный дзен-буддист, он не подал виду, что его что-то изумляет.

— В конце-концов, всё ведь сует сует, попса и томление духа, — думал Бобёр, — какая разница, что происходит, если всё, что происходит, иллюзорно?

Возвращаясь обратно, он снова наткнулся на сусликов. На этот раз они летели на юг.

— Майя, — махнул лапой Бобёр.

Лишь потом он узнал, что если и есть в этом мире хоть что-то реальное, то это как раз суслики. Хотя, если задуматься, то и они тоже...

Великий волшебник Малах Ге-Мавет, будучи навеселе, любил принимать формы различных животных, причём, зачастую, целого их множества. То прикинется стаей сусликов, летящих на юг. То стадом кенгуру, поднимающихся на гору Фудзияма. То парой брачующихся ёжиков.

Одно стадо кенгуру, проживавшее в Японии, частенько любило прикидываться великим волшебником Малахом Ге-Маветом...

«Суслик — это невероятно божественный зверь», — произнёс как-то Волк во сне. Бобёр, всё ещё памятующий о странном происшествии на реке, очень испугался... Реальность в очередной раз норовила принять форму суслика.

Как-то раз, гуляя по лесу и размышляя о природе пространства, Волк повстречал Лося. (Если признаться честно, то был это никакой не Лось, а живая инкарнация Исаака Ньютона. Но, во-первых, Волк не знал, кто такой Исаак Ньютон. А, во-вторых, сам Исаак Ньютон не верил в переселение душ.)

— Здравствуй, Лось — вежливо поздоровался Волк, — что ты можешь сказать о природе пространства?

Лось напыжился и важно произнёс:

— О, я много чего могу рассказать тебе о природе пространства.

Волк уселся на траву и навострил уши, готовясь к интересной беседе.

— Пространство — это большой-большой пустой ящик. В нём находятся все тела, а между телами — пустота.

— Хм, — недоверчиво протянул Волк, — а что находится вне этого ящика?

— Вне этого ящика ничего не находится. А ящик этот создал Господь Бог.

Волк от такого неожиданного поворота событий даже и забыл о том, что вообще-то хотел поговорить с Лосем о сусликах, а совсем не о природе пространства.

— Но зачем, Лось, Бог создал этот ящик?

— А он не мог его не создать. Выхода у него другого не было, кроме как создать этот ящик. А...

Но рассуждения Лося уже успели надоесть Волку. Его целиком поглотила невероятной силы мысль — а что, если сумка кенгуру, на самом деле, всего лишь очередное метафорическое изображение этого самого ящика-пространства? «Надо будет спросить у Бобра, что значит „метафорическое“, — отметил про себя Волк, — бедный боженька, таскается теперь всюду со своим ящиком, как кенгуру с сумкой...» И, напрочь забыв о существовании Лося, отправился дальше по своим делам. А Лось, даже не заметив исчезновения собеседника, всё продолжал и продолжал свою речь...

Когда вечером Волк поделился с Бобром своими соображениями, тот лишь презрительно хмыкнул.

Однажды Бобёр, размышляя о природе времени, встретил в лесу Суслика. Но до того испугался Божественного Зверя, что не стал ничего спрашивать, а просто-напросто постыдно сбежал. Суслик долго провожал его печальным и мудрым взглядом, а затем растворился в воздухе...

Как-то раз Волк прочитал о пути суфиев... Наутро ноги Бобра болели от долгого быстрого бега. Волк, как всегда, понял всё неправильно.

Однажды Волк, прочитав «Дао Дэ Цзин», задумался о том, что такое Дао. Так ничего и не придумав, он, расстроенный, завалился спать. Волк даже не подозревал, насколько близко он подобрался к истине...

В самой чаще леса, среди высоких елей, в тёмной сухой тишине, одиноко жил Барсук. Волк с Бобром не знали, было ли Барсуку известно что-нибудь о дзен-буддизме или, хотя бы, о пути суфиев. Но всякий раз, когда друзья проходили мимо его норы, Барсук выскакивал на поверхность, встречая путников долгим громким смехом. Говорить он не желал, только начинал смеяться ещё громче при любой попытке завести беседу.

Как-то раз Волк с Бобром поставили эксперимент, из вредности проторчав у норы полдня. Барсук ни разу не прервал своего смеха. В конце концов, Волк не выдержал издевательства над своими нервами и двинул Барсуку прямо в глаз. Тот, не прекращая смеяться, поднял с земли огромное сухое полено, а после до заката гонял Бобра с Волком по лесу. Его громкий весёлый смех эхом разносился меж деревьев, заглушая крики наших несчастных героев.

Так Барсук преподал Бобру с Волком урок мудрости. Больше они в том направлении никогда не гуляли.

Однако лишь самые непродвинутые натуры могли предположить, что Барсук никого и ничего не боялся. (Волк с Бобром, в лучших традициях даосизма, вообще ничего об этом не думали.)

На самом деле Барсук панически, до икоты, боялся сусликов. Однажды стадо сусликов, сделавших по пути на юг перерыв прямо у норы Барсука, загнали его на дерево, вынудив тем самым смеяться три дня без остановки. После этого Барсук долго не показывал носу из своей норы, потому что не мог смеяться. Только икать.

Однажды Бобёр надумал стать скульптором, и три дня вытесывал из ближайшей скалы фигуру брачующихся ёжиков.

Глядя на ужасающее творение Бобра, Волк задумчиво сказал:

— Ёжики — это не только ценный пух, но ещё и три-четыре центнера высококачественного граниту...

Усталый Бобёр только огрызнулся. Иголки совсем его доконали...

Когда статуя брачующимся ёжикам была готова, посмотреть на это пугающее творение природы приходил весь Лес. Забегал даже Барсук, после чего смех его две недели был истерическим.

В скором времени суслики повадились собираться по вечерам у подножия статуи и прилюдно на неё медитировать. Перепуганный Бобёр, уличив подходящий момент, разрушил статую. Только тогда наши герои, наконец, смогли вздохнуть облегчённо...

Единственным зверем в Лесу, не боявшимся сусликов, был Хорёк. Да и то лишь по той причине, что просто не знал об их существовании — большую часть времени он проводил во сне.

К счастью, в тот единственный момент, когда стая сусликов, летящих на юг, случайно залетела в его сон, Хорёк как раз ухитрился проснуться. Так и существовал в счастливом неведении, спокойный и безмятежный...

Великий волшебник Малах Ге-Мавет тоже очень боялся сусликов. Настолько, что если будучи навеселе прикидывался стаей летящих на юг сусликов, то даже закрывал глаза.

Из-за этого случались порой забавные казусы. Однажды, вслепую блуждая меж облаков, он до полусмерти перепугал стаю сусликов, возвращавшихся обратно на север.

А вот стадо бесстрашных кенгуру, живущих под горой Фудзияма, не боялось сусликов.

Однажды Волк стал думать о природе сусликов, но до того перепугался, что со страху сумел доказать вторую теорему Геделя. Потом, конечно же, забыл об этом. Успел только справиться у Бобра о том, что такое «вторая теорема Геделя».

В один ненастный день Бобёр, превозмогая свой страх, стал думать о том, почему все боятся сусликов.

Он пришёл к выводу, что ни один зверь ещё не сумел пережить нападения суслика. По той простой причине, что суслики никогда ни на кого не нападали.

Впрочем, это решительно ничего не объясняло...

продолжение, возможно, следует...  ω 

Комментарии