Серотонин. Дофамин. Эндорфин. Яд по венам. И снова из холодной изначальной темноты зеркала на меня пристально смотрят чьи-то глаза, и в этом взгляде мне чудится всё то, с чем я не пожелал, не захотел, не сумел смириться.

Зов вечности в каждой клеточке мироздания. Неумение или нежелание быть холодным — смотреть на этот мир через призму беспристрастности, с равнодушным скепсисом безучастного исследователя. Стремление всегда и во всём выходить за пределы чистой формы, тщетные и болезненные попытки всюду отследить присутствие Человека — живого и живущего, конкретного, со всем набором своих собственных тараканов и фантомов, населяющих его, Человека, внутренний мир. Недоверие к любого рода изоляционизму — будь то изоляционизм текстуальный, спиритуалистический или гносеологический — по барабану какой. Но, к сожалению, всё это приводит лишь к одному — к унылому и бесперспективному вращению в промозглой каше собственных проекций и интерпретаций, к невозможности вырваться за пределы замкнутого круга скомканного и убогого, опостылевшего себе самому в рамках узкой завершённости, внутреннего мира.

И вот так и сидишь в этих бесконечных тёмных комнатах, бултыхаясь в липких и зловонных водах ментального онанизма, точно принц-дегенерат, отлучённый от собственного королевства за полной несостоятельностью. А сквозь миллионы замочных скважин на тебя льётся ослепительный солнечный свет, от которого ты навеки изолирован — по той простой причине, что сам когда-то вывел идиотский постулат о невозможности существования какого-либо Солнца. Извечную, изначальную человеческую тягу к свету ты так и не смог приглушить, но упрямство (или что-то иное) мешает тебе просто встать, распахнуть все двери и окна и впустить, наконец, этот исцеляющий свет в тёмные комнаты и в себя самого. И только кровавой вязью проступают на мшистых стенах буквы окончательного приговора: «Не сумел. Не захотел. Не приспособлен. К существованию не пригоден. Приговор окончателен и обжалованию в вышестоящих инстанциях не подлежит». Никогда.

Да только были бы они ещё, эти «вышестоящие инстанции», потому что всё, в конечном счете, замыкается на тебе самом — только так. Когда-то ты шёл по этим бесконечным лестничным пролетам, кружась в стремительном водовороте, уходящем куда-то вверх, а что-то кричало тебе: «Куда ты идёшь? Там, наверху ничего и никого нет!» — но ты всё равно стремился туда, с наивным желанием найти хоть что-то, что могло бы отличаться от того, что ты видел раньше. Но всё, что ты видел в процессе движения — только твои собственные отражения и проекции. И, разозлившись, ты с величайшим наслаждением смачно плюнул в эту пустоту, разверзнувшуюся между поворотами лестницы, и эхо этого мгновения до сих пор резонирует в твоей душе ощущением отвратительной и бессмысленной пустоты.

Только так. Серый полу-диск луны, прячущейся за тучами, сфера липкого и колеблющегося неба, бесконечные троллейбусы, уходящие в никуда по пепельным улицам, и пустые лица, которые ты всегда пытался любить, но никогда не умел любить по-настоящему.

Серотонин. Дофамин. Эндорфин. Яд по венам. И нелепый груз никому не нужных интенций, бессмысленным хламом пылящийся в мусорном ящике души, который ты даже не можешь (и никогда не мог) облечь в хоть сколько-нибудь обтекаемые слова. Хлам, который никто и никогда не увидит — даже ты сам.

И слава, знаете ли, Богу (которого, впрочем, тоже нет и быть не может). Потому что нечего смущать чужие взоры зрелищем безобразного и маловразумительного внутреннего «никогда».  ω 

Комментарии