О времени, когда всё это произошло, я ничего не могу сказать точно. Хотя бы потому, что среди живых существ не укоренился тогда ещё обычай разделять время на какие-то отрезки, а в последующем эти отрезки измерять и подсчитывать. Не было в этом нужды... если честно, мне кажется, что и сейчас этот обычай не столь важен, как ему придают значение. Измерение времени — это измерение жизни; измеряя жизнь, мы тем самым делаем её конечной и мимолетной, в противовес живому и целостному единству вневременья. Смерть, этот величайший и тягчайший миф всех времён и народов, ужасающее творение злого человеческого интеллекта, — поистине родная сестра времени. Там, где времени нет, нет и не может быть никакой смерти. О какой смерти вы говорите, если в каждом мгновении содержится вечность... тьфу ты, ну что я говорю, в самом деле, каждое мгновение — и есть вечность.

Так что плюньте вы на эти свои секунды, часы, месяцы и дни. Какая вам разница, когда именно всё это было?

Да и вовсе не было ничего, может быть.

Всё, что я могу сказать о времени — в тот момент луна, находившаяся в первой четверти, освещала своим скудным серебристым светом волнующиеся просторы лесного озера, высвечивая из темноты старую корягу и превращая её тем самым в некое подобие загадочного древнего чудовища. В зависимости от того, под каким углом смотреть, чудовище это, казалось, меняло свои позы — и даже намерения у него менялись. Поверните голову чуть влево — и чудовище спокойно и равнодушно любуется светом восходящей луны, купающейся в глубоком колодце озера, и нет этому чудовищу до вас ни малейшего дела. Но не вздумайте смотреть на него скосив взгляд — чудовище тут же станет настороженным, агрессивным, затаившимся зверем, готовым броситься на вас в любое подходящее мгновение и растерзать на мелкие кусочки... а, может быть, просто-напросто использовать вас в качестве ужина, проглотив целиком и не жуя... кто знает, как у этих чудовищ принято питаться? Можете, конечно, подойти и пнуть чудовище ногой... но этим вы разрушите всё очарование момента, потому что чудовище тут же превратится в старую замшелую корягу, с которой сыплются влажные остатки коры, гурманствующие насекомые и прочая дрянь непонятного происхождения. На мой взгляд, чудовище куда привлекательнее... особенно если смотришь на него, наклонив голову чуть влево.

Бобёр сидел в одиночестве и смотрел на воды озера, пытаясь уловить каждый мельчайший отблеск чего-то нового в светящихся узорах волнующейся воды. До чудовища (или коряги — как вам больше нравится) ему, по всей видимости, дела никакого не было, он на него вовсе не смотрел — ни слева, ни справа, ни наклонив голову — никак. Следовательно, в разуме, который Бобёр устремил вслед за волнующимися водами и изо всех сил старался ни на чём не останавливать, никакого чудовища не существовало.

Немного погодя с окружающей реальностью начало твориться что-то не то, и сосредотачиваться Бобру стало всё труднее и труднее. По берегу озера в неясном свете луны двигались какие-то тени, что-то булькало, фыркало и пыхтело. Чудовище периодически начинало содрогаться, колыхаться и скрипеть, бесстыдно проявляя тем самым свою коряжью сущность.

В конце концов, Бобру это надоело, и он запустил небольшим камешком прямо в сердцевину одной из движущихся теней. Тень негромко охнула, дёрнулась и замерла, обиженно заворчав.

— Ты кто? — негромко, но настойчиво окрикнул тень Бобёр.

— Бобёр, ты чего, совсем охренел, что ли? — плаксиво откликнулся голос из темноты, и в поле света появился Волк.

— А, это ты... — протянул Бобёр, — что ты там за возню с подпрыгиваниями, приплясываниями и подвываниями устроил? Сосредоточиться мешаешь.

— Да я, собственно... — как-то неуверенно сказал Волк и замолчал.

— Что ты  «собственно»?

Волк не ответил.

— Чем ты там занимался? — спросил Бобёр заинтересованно.

— Слушай, Бобёр, — с явным неудовольствием сказал Волк, — ты вроде такой большой и умный, а до одной простой истины так до сих пор и не дорос.

— Что ещё за истина?

— Нет таких вещей, о которых неприлично было бы говорить. Но есть вещи, о которых неприлично спрашивать.

Бобёр опустил глаза, пытаясь осознать услышанное.

— Хорошо. Давай поговорим о том, чем ты там занимался.

— Бамбуки на юге, сосны на севере, а кипарисы вон они растут, — устало произнёс Волк.

— Что? — не понял поначалу Бобёр. А потом понял и замолчал.

— Ага, — кивнул Волк, — ну не всё ли тебе равно, чем я там занимался? Можешь считать, что я там подпрыгивал, приплясывал и подвывал. Сиди себе да медитируй.

— Так ты же мне мешаешь.

— Что это на хрен за медитация, — резонно возразил Волк, — если тебе такие мелочи мешают?

Бобру опять было нечего сказать. Он укоризненно посмотрел на друга.

— Ну хорошо, хорошо, — сдался Волк. Он наклонился к уху Бобра, и, словно опасаясь, что его кто-то может услышать в этой лунной ночи, тихонько прошептал: «Гуаху ловил».

— Чего? Кого ловил? — вытаращил глаза Бобёр.

— Ну этого, как его... гуахо... союзника... неорганическое существо... ну ты чё, Бобёр, Кастанеду, что ли, не читал?

— А, — только и произнёс Бобёр, — а зачем тебе понадобилось вдруг его ловить, да ещё и посреди ночи?

— Ну а когда мне ещё прикажешь ловить гуаху, не посреди бела дня же — раздражённый непонятливостью друга сказал Волк.

— Ну хорошо, а на фига тебе союзник-то?

— Да в принципе, на фиг не нужен. Просто я шёл мимо, смотрю — он под кустом сидит. Ну я тут же Кастанеду и вспомнил, и подумал, что гуахо-другой мне в союзниках не помешает.

— Ну и?

— Ну и бросился на него, схватить хотел. Он — р-раз — от меня — и под другим кустом затаился. Думал, видимо, что хорошо спрятался. Я опять на него — подлец из самых лап ускользнул, да как давай улепётывать! Ты бы видел, Бобёр, какие он пируэты через кусты выписывал — любо-дорого взглянуть! Полночи я за ним гонялся, почти поймал... а тут ты со своим камнем... спугнул его к чёртовой матери, ищи его теперь! — обиженно произнёс Волк, потирая ушибленное место.

— Ха! — рассмеялся Бобёр, — а с чего ты взял, что это именно союзник, а не перебравший Малах Ге-Мавет, к примеру?

— Скажешь тоже, — насупился Волк, — когда это ты видел, чтоб наш волшебник так прыгал, да ещё и спьяну? Разве что когда в яму к ёжикам намедни упал... ты слышал?

— Да уж, — удовлетворённо произнёс Бобёр, — слышно было очень хорошо.

— Ну да, — согласился Волк, — да и то он всё больше матерился, чем прыгал. Не, Бобёр, я тебя уверяю — ни один Малах Ге-Мавет, даже в стельку пьяный, не станет так прыгать. И скорость такую не разовьёт ни в жизнь, даже если от суслика улепётывать будет.

Бобёр испуганно огляделся по сторонам: его посетило ни с чем не сравнимое желание срочно перекреститься.

— Тьфу, Серый, — облегчённо вздохнул он, не обнаружив в поле зрения ни одного суслика, — типун те на язык, ну что за чушь на ночь глядя несёшь? Ты бы поосторожнее языком-то, а то накличешь ещё.

— А я там видел одного, — равнодушно махнул лапой Волк куда-то в сторону густой стены Леса.

— Кого? — испугался Бобёр.

— Корову, блин, с рогами! — усмехнулся Волк, — су...

— Тсс! — подпрыгнул Бобёр, зажимая другу лапами пасть, — не зови, а то ведь придёт!

— Ну, этого самого. Одним словом, ты меня понял, — подмигнул Волк другу.

— Не пойму, и откуда столько радости на твоём зверином челе?

— А они ночью какие-то не страшные...

— Сам ты не страшный, — испуганно произнес Бобёр, — ну их на фиг.

— Не, ну как... — подумав, согласился Волк, — относительно не страшные, конечно. Я и улепётывал-то всего минут пять. Вместе с гуахом, кстати. Тот, как су... его увидел, так и вовсе стрекача задал. Только пятки в темноте засверкали... или чего там у гуахов вместо пяток?

— Не знаю, и знать не хочу... и взбрендилось же тебе за ним гоняться. И никакой это был не гуах, раз сусликов боится... ой!!! — Бобёр зажал рот лапами, запоздало пытаясь удержать вырвавшееся страшное слово.

— Сусликов боятся все, — возразил Волк и оглядел воды озера. — Ну и где мне его теперь искать?

— Кого?! — завопил совсем уже испугавшийся Бобёр.

— Да не вопи ты так, а то они щас со всех сторон на твой крик сбегутся, — Волк сделал страшные глаза и довольно оскалился, — гуаху, конечно.

— Да вон он твой гуах, под корягой сидит — и Бобёр указал Волку на тёмный комок чего-то непонятного, колеблющийся в лунном свете.

— Ага! — воскликнул Волк и, одним прыжком покрыв расстояние до коряги, схватил чёрную колеблющуюся массу.

В тёмном комке показался глаз, после чего раздался дикий хохот, протяжным эхом откликнувшийся в безмолвном ночном лесу.

— Тьфу ты ж, пакость какая, — с отвращением произнёс Волк, закидывая Барсука подальше в озеро.

В озере гулко плюхнуло, затем над водой показалась голова Барсука, и реальность вновь разорвалась громким, режущим уши смехом. Не прекращая смеяться, Барсук поплыл прочь.

— Это что ж, выходит, ты полночи за Барсуком гонялся? И он ни разу не засмеялся? — спросил Бобёр.

— Да быть такого не может, — подумав, сказал Волк, — чтобы этот идиот и не смеялся? Нет, я видать, настоящего гуаху преследовал. А этот паразит наверняка здесь с вечера дремал... удивительно, и как это мы его не заметили?

— Меня лично удивляет — и радует — другое. То, что он не заметил нас.

— Да, это ты верно подметил, — кивнул Волк, — это не может не радовать. Другое мне интересно. За кем же я всё-таки гонялся?

И Волк устремил свой взор на волнующуюся поверхность озера, в котором безнадёжно, казалось, тонула луна. Серебристые блики водили хороводы, скручивались в тугие узлы и завораживающие своей красотой узоры. Вода тихо напевала свою ненавязчивую, успокаивающую песню, как делала это уже многие тысячи лет.

  ω 

Комментарии